Заховень

Опубликовал: Orisse от 10-03-2012, 17:19
(Голосов: 4)
О. Бескрайнева
(из цикла «Cказки глубин»)

Аким был мужик тихий, работящий и незлобивый. Первая жена его, худобая и болезная, рано померла, так и не народив ему потомства. Покручинился он, конечно, но в загул не пошел — баба она, хотя и хорошая была, но какое счастье мужику на селе без деток да ладной хозяйки? И пошел сватать соседскую Марфу. Мать ее, да братья, Акима уважали, но шибко не ликовали, кому ж охота молодуху за вдовца отдавать. Отец настоял: нечего в девках засиживаться, мужик-то нынче дурной пошел — то гуляка, то пьяница. Марфа была к труду привыкшая, характером справная и собою видная, в теле, что называется — одним словом, всё при всём. Так дело и сладили.

 

Зажили они мирно, весело. Аким скоро полюбил свою молодую жену и даже баловал ее: то гостинец привезет с ярмарки, то в район свезет на праздник — людям показаться, да обновами покрасоваться. Марфа была ему благодарная, но достоинства не роняла, стала в доме настоящей хозяйкой, всё на себе держала — дом, скотину, садик разбили с мужем — тоже забота. Аким больше по плотницкому мастерил, деньгу по сёлам зашибал — избы ставил, да и по мужескому делу жену не обижал. От такой скорумной жизни Марфа скоро вширь пошла — раздалась, раздобрела, как пышно тестушко на опаре, а к зиме уж на сносях была.

 

И все бы им ничего, только не взлюбила Марфушу золовка — мужнина сестра, значит. Анфиса. Бывает, на двор придет, вроде, по-семейному, с пирожками да лаской, а за глаза плюёт ей во след, да ножкой топочет «чтоб подавилась». Бабы говорят, недобрая она — будто, ведьма. На кого скотину посмотрит — та падёт или червяком изведется. Может, и не то, чтобы ведьма, а глаз нехороший. Бабы-то с ней здороваются, а сами лишний раз сторонкой обойдут, да и дитё малое сберегут от ее похвал.

 

Вот и нынче, пришла Анфиска к брату: «Мне, дескать, Марфушу, на женский разговор». Марфуше кланяется: «Здоровб будь, милая. Или, чай, не ко времени?». Подолум метет, будто лиса хвостом. «Я тот раз, краса, на тебе юбку видела в складочку. Хороша юбка-то, хорошаа»… Сама говорит, словно заговаривает — слува не вставить. «Хороша, ай, хорошаа!.. Вот хотела попросить на время — с неё скрою-пошью себе такую же. Али пожалеешь для родни? Не чужие теперя, год как!». А Марфуше чего-то не по себе — знамо дело, родить скоро. За бока держится, опасается всякого лиха, да ночами масло лижет — тягостно теперь, на всякое слово тошнота нутро схватывает.

 

— Да ты, я вижу, бишь, не здорова? — и все на живот пощуривается, улыбается.

— Юбка та мне уж не в пору, видишь сама — посля Сочельника ждем… На кой мне она теперь? Бери, не обижусь, — шкап отворила, а там добра бабского видимо-невидимо!

 

— Ишь ты, как муженёк-то тебя уважил! Свезло, ей-богу, свезлоо… хоть и вдовый, — юбку хвать и к дверям, хитрованка, вдруг Марфа передумает, — Мой-то всё ругает меня, а я за вас день и ночь, день и ночь бога молю. Ну, бывай, хозяйка.

 

С той минуты Марфа затревожилась. То сон давит душнотой, то послышится чего… Сама она из себя не рохля — кого бояться за таким мужиком, да при такой ласке и довольствии? А золовушкины речи репьем стоят. Никак из головы нейдут. Все, вроде, по-добру, а душа не лежит, мается. Стала Марфа счастье свое семейное стеречь. Муж смеется — не дура ли баба? А Марфу словно поджигает — калитку в садик вовремя прикрой, обеднюю стряпню крестом помашь, а на сон — переплюнься через левое плечо и три раза по палатям стукни, дабы лихуй не пристал. Дело уж на ссору иной раз сходило, Марфа сама не своя, твердит, словно научил кто, а муж холодеет сердцем, таиться стал. Жена ему стряпню, а он нос воротит, на двор смотрит — пойду, думает, к мужикам. Отведем душу, как по-молоду. Марфа тоскует, сердце рвет, локти кусает — не поймет, что не так. И тревожно так мотылек бьётся о стекло керосинки.

 

— Мама, не рожу, — говорит, — ноги уж отяжелели, ходить трудно и боязно чего-то…

 

— Куда ж ты, дева, денешься — успокаивает мать.

 

В конец праздников разрешилась. И то-то было радости, то-то веселье закатили! Путём новорожденного окрестили, обиходили, соседей уважили. Муженек-отец неделю со хмеля не сходил. Марфуша сама квёлая лежит, не отошла ещё, и дитяко всё жмет к себе, млеет негою и лаской — забылась в счастье своем. А когда встала, надо было хозяйство поправить — муж-то теперя болезный посля гульбы.

 

Заходила золовушка, пела во здравие, радовалась от души и сетовала на непутёвого мужа Марфушкиного. Дескать, загулял дурень Акимка.

 

— Не твоей заботы дело, родня, — сердилась Марфа, — кабы тебе своего не упустить. Аким знает свою долю-меру.

 

— А люлюку-то сколотили? — тешится — Негоже с младенцем почивать, кабы не заспала.

 

И воротилась Марфина печаль, с лица вся спала. Как подговорили.

 

Нынче сбирает Марфа мальца поутру — пеленки-тряпички, и время кормить… Садится, а у самой знутри тоска подымается, кабы дитё не заспать!.. К вечерэ муж воротился:

 

— Давай, жена, похлёбку, сей час, да сальца со ржаным хлебцем на стопку.

 

А она блюдца роняет, говорит невпопад, мужа сердит. Вот горе-то нашло!.. Стала посередь избы — растерялася, да не сказала ничего, замкнула тяготу в себе.

 

Время шло нескоро — дитё орало каждую ночь, требовало питья, тепла и ласки. И всё Марфуше усталой казалось, что оно не выростет во век, что так и будет мучить её ором благим. Но все же, Марфуша, как посмотрит на его чмоканье, на его беспомощную нежность и какую-то животную требовательность к жизни — тут же ворачивается к своей обыденности, словно и не было прежней тоски. Но нет, да нет — всколыхнется тревогой вечереющая темень за окошком…

 

Как-то раз забежала цыганка пришлая — мельком, суетясь, словно украдкой. Сулила нагадать счастье. И Марфуша вынесла ей свое колечко, что отец на юность дарил. Слушала смуглую пройдоху, как Серафима-отца в дальней церквухе — благодарила добром нажитым, да стряпнёй наскоро, а как закрыла калитку — разрыдалась. Не видать ей уж прежней радости!..

 

— Младенчика-то получше заховай, от бед да сглазу. Негоже людям его казать, мал еще, — ликовала Анфиска. Видит, мать-молодуха извелась вся, — Заховай, да припрячь от белу свету.

 

Марфа к люльке, младенца — хвать, да к телу. Жмёт капризный свой кулёчек к сердцу, причитает навзрыд. Совсем тронулась от горя баба. Наговорена-заговорена, за глаза напорчена, не покой, не услада, а так… тревога-бессоница. Повалилась ночью после дел хлопотных, как убитая, обессилила от тягот житейских, да мужниных дурей ночных-пьяных боясь. Заховала мальца под груди, чтоб не страшно было проснуться от зова тоскующих рассветов. Баюкала диятко странно и зывно, покоила материнским теплом, оберегала от чужого вражьего глаза… Так и заснули, не помня белого света. Заховала малуго, заспала…

 

Бай да бай, Поскорее помирай!
Помри скорее!
Буде хоронить веселее,
С села повезем
Да святых запоем,
Захороним, загребем,
Да с могилы прочь уйдем.

 

Спи, вороти —
Мне недосуг!
Сегодня усни
А завтра помри!
На погост повезут,
Вечну память пропоют,
К сырой земле предадут.

 

Бай, бай да люли!
Хоть сегодня умри.
Завтра мороз,
Снесут на погост
Мы поплачем, повоем, —
Да могилу зароем

Ай, люли, люли, люли.
Хоть сегодня же помри.
В среду схороним,
В четверг погребем
В пятницу вспомянем
Поминки унесем.


Теги: темная литература

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Комментарии:

Оставить комментарий
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

© Лаборатория трансцендентных исследований «Антимир»
Школа Магии Антимиров О. Бескрайневой
Оккультный интернет-проект «Антимир» — апр. 2004 г.