» » Котик-глазик выколю

Котик-глазик выколю

Опубликовал: Orisse от 10-03-2012, 17:37
(Голосов: 4)
О. Бескрайнева
(из цикла «Cказки глубин»)

 

Митяй, сын Фетода Рожина, рос без материнского глазу и ласки (померла, едва родив), поэтому подымать мальца приходилось отцу одному, человеку суровому и скупому на сантимент. Единственным, но весомым аргументом его в этом деле был крепкий кулачище, да сапог в спину. Такую метóду не оспоришь. И Митяй крепился, тая обиду на потом - мал еще был отца судить. Домишко их стоял на отшибе возле богом забытой железнодорожной станции, где и поезда уж не ходили, а так - редкие товарняки, да служебные (для перевозки спецконтингета). Работы в тех краях никакой не было, и приходилось иной раз туго: Федот порою запивал горько, а Митяй-оборвыш бегал диким зверьком от отцовой беспросветности и вырастая мало по малу, как сорная трава. Так и жили - абы как. Временами нахаживала тетка, подкормить парнишку, да хозяйство их скудное подправить.

 

Митеньку тетка жалела, но бранила временами заранее, чтоб не стал в дремучести этой как его отец - без пути-веры и смысла, в вечном глухом угаре. Митенька слушал, как виноватый, безмысленно и затравленно, да только всё на дверь косился, ища удобного случая сбежать с местной ребятнёй на задворки - метать булыжники в проходящие составы.


Редким временем была местным пожива, когда с реки в конце лета сходили туристы-байдарочники. Они пока лодки, вещи свои скручивают по мешкам - пацаны воронятами в сторонке присматриваются, не останется ли чего от приезжих (те для них были вроде небожителей каких, и жизнь их сытая, городская была им дика и неведома). Ну, перепадало, конечно - назад-то с собой не повезешь, крупу там, да сахар оставшийся с похода.


Нельзя было сказать, что жизнь местная была уныла - если какая гульба, веселился здешний народ без удержу, дремуче и своеобразно. А на прошлом лете, вон, мужики по пьяному делу артель снарядили в поля, оружие со второй мировой поднимать-выкапывать, чтоб продать потом заезжим охотникам до раритетов. Бои тут когда-то проходили ратные. Ясное дело, что ничего путного с той хмельной затеи не вышло - и копнули-то, дурни, всего ничего, потревожили лихо, с войны в земле притаившееся, ну и рванула дура. Одному кисть отшвырнуло, другого посекло немало, да артерию, бишь, какую-то резануло. Ну, подергался, пометался, там прямо и кончился враз - теперь уже червем поедается во сырой могиле. И так-то мужик, считай, повымер весь, да поспивался, а тут...


Школу Митяй позабросил: тот год дождями классы залило, пол провалился - учебу отменили. Да и путём не доберешься до неё, сообщения никакого, а пёхом пилить - километров шесть в одну сторону. А зимой как? Ну ребята, кто через раз ходит, кто как, а Митяй решил не усердствовать, что ему в той школе?..


Появилась у него тут забава от неприкаянности, странная и непонятная даже ему самому. Словит кутёнка за сараем, да поволокёт подале от жизни, к лесу. То в речку макнёт и держит, покуда животина не нахлебается, то подвесит за лапы - любуется своим могуществом. Ножиком, правда, покуда не баловáл. Сам-то он крови не терпит, а так... придушит животную маленько, в глаза ей смотрит, чтобы страх ее последний воспринять, насладиться волей над чужим существованием.


- Митяй, дурная лбина, что ж ты делаешь? - подловила его соседка. За ухо споймала, да к отцу бестолочь такую. Митяй, конечно, соврет, но от своей слабости не отступит, только затаится.


Случай тут подвернулся. Нес Николка-рябой котят слепых топить, куда, мол, девать, да на что, дескать, весь этот выводок. Наш Митенька разобиделся на евонную злобу, вызволил одного рохлика из такой беды, да снес домой на откорм. Котик вскоре получился ладный - сам весь черненький и манишка на грудке беленькая, по характеру деликатный и не прожорливый. Кот, хоть животное и бесполезное, а все же домашний, уютный. Так и прижился, хитрован, по тихому.


Время ползло-текло себе неспеша, даже скучно: зимняя студь сменялась летней сушью, да чередовалось непогодье моросью-слякотью. Жили Митяй с отцом, как и прежде, друг дружке чужие, каждый в своей истории. Отец был глух и не восприимчив к жизни. Свою неустроенность и беспробудное беспределье он с лихвой отыгрывал на Мите, который, уже с малолетства повзрослев, имел о жизни полное и не лестное для неё представление. Но отца, все же, он любил - странно, надрывно и сочувственно. Знал его дурь, но старался беречь то, что осталось им - родной крови-то пойди-посчитай по белу свету, нет никого, живут сиротами.


Но разом изменилось всё для Мити, уже привыкшего к своей обыденности, когда батя его помер. Да и помер-то, знамо как - палёного питья себе раздобыл и отравился до беспамятства. Митяй поутру смотрит, а отец уж холодный лежит. Да повалился еще так неуклюже, как в чем был - как смерть застала. Смертушка красой не кажется, приберёт, как есть, не уговаривая. День целый отец лежал, Митяю все не верилось, думал, встанет-пойдет, проспится. Толкал отца в бок, пробудись, мол. Не добудился. Когда округа местная, да соседи-бабы осознались, встрепенулись, поминки худо-бедно справили, мальца жалели, глаз заливая, да холодного блинца ему поминального подпихивая. Но Митя уже твердо знал, что теперь он сам за себя ответ держит, что никто из добрых гостей, поминающих честным словом, не справит его судьбу столь ладно, как сулят.


Стал он дичиться людей, да избегать опек-управ государственных, хотящих припрятать его в приют. Убегал на дальний карьер, тешил свое одиночество, камешки покидывая по воде, круги считая. Круги тают, как единственное то былое, за что держался еще, а там, ишь, новые нарождаются, камешком встревоженные.


Бегал малый дичком, голодный и злой, сам в себе - кто из соседских чего вынесет, наскоро покромсанное, подкормить, кто одёжу прикинет не по росту. Домишко ихний совсем набекрень пошел, да это не лихо - теперь у Митяя своя жизнь пошла, отдельная ото всех и своими странностями особенная. О нем как-то потихоньку позабыли и уже не тревожили волокитами. Сирота, хотя, и есть, а кому какое дело, обо всем этом думать. В каждом дому по кому.


Пацанёк-то сам, какой бы ни был голодный ли, холодный, а кусочек коту-Матвейке притащит. Помнил, как уберег его от лихости Николкиной. Кормил-то кормил, а затею свою давнюю не оставил. Манила его странность жизни, хотелось испытать, как чуется живому предсмертная тягота. Вот берет котейку на руки, жмет живое доверчивое тельце, а самого так и подмывает сделать чего над ним, чтобы тайно и люто. Никто бы ни видал, а только он, который один и может понять всю эту нелюдь свою. Успокоить себя уж ничем не мог - оторвался совсем от жизни.


Вечером как-то сумеречным сидит Митяй один, труба дымовая от пустой печки гудёт-гудёт ветром зывным. Напала на него невидаль смурная, подумалось, будто мамка с отцом говорят в сенях, спорят. Чего не поделили? Митя Матвейку ругает, зовет на истязания, потому как живого боле нет ничего, кромя его, котейкиной, тщедушности, который только и может почуять жизни боль. Сам-то Митяй огрубел уже к ней, потерял интерес к ее движению. Тут как тут нарисовался питомец его, устроился рядышком на лавке, льнет-мурлычет, дурашка, не ведает Митяйкиной душевной смуты. А Митяй смотрит на него и понимает, что нет над животным никакой власти в сей момент, кромя его единоличной воли. И чем доверительнее они меж собой, тем боле власть над слабым. Потянулись руки, словно в забытьи, шейку тощую сжимает, скрепляя тем самым ихнюю двоих долю сиротскую навек.
- Ослобони меня от пыток своих, прикончи. Я хотя и вольное животное, гуляю, где хочу, а всё ж привыкшее к твоему зову. Бежать от тебя уж не могу.


Митяй, как одержаный, глядит без смысла, а тут уж и сам испугался котейкиных глаз, да предсмертного оскала - шибанул животное со всей дури об косяк. Одумался, когда уж страшное почти всё сделано.


Во следущие дни Митяй жил, как во сне. Будто помнил чего, а словно всё не с ним происходило. Сидел в пустом доме, забился в дальний уголок - боялся выйти, а ну как отец там в сенях лежит, да стережет его. Котейка-то вылизался от кровей, только оклемался, да и рванул, враз одичавший, на волю. С месяц где-то скитался по чужбинам, запропал совсем, к Митяйке на его "прости" не ворачивался. А Митяй уж сам себя потерял совсем, не евши, да толком не спавши от страхований ночных. Больно уж часто посещать стали невидали всякие. Так, прикорнёт от усталости, а самому все чудится, что уж и не спит он, а блуждает какими-то дорогами несусветными во чужом городе.


Очнулся ночью невзначай, от взгляда чуждого. Глаза открывает, а перед ним Матвей. Шерстка черная лоснится и манишка на грудке сияет на лунном свету.


- Подымайся, брат. Пришел-подкрался я к тебе для спросу за давнюю обиду. Калечил меня сдуру по дикости своей дремотной? Теперь моя воля глумиться. Был я кот домашний, без злобы, коготок зря не выпускал. Нынче же всё другое: уличная бесприютность сделала меня таким, как по природе положено - зверем. Жалеть тебя не смогу, потому как такая жизнь и тебе самому без интереса. Дай мне для начала душу-сердце, чтоб не болело зазря.


Митяй замер, похолодел от лютой правды, наставшей как тать, негаданно:
- Бери душу-сердце, устал я собой быть.
- Горло твое надкушу, пущу теплую кровушку, чтобы сном оковало, обездвижило.
- Пусти, котя, пусти... Мочи нет - по родимому краю занебесному соскучился, натосковался здесь один.
- Глазик выколю, выпущу, дабы свет белый не застил взора. Спи, засыпай, Митяй - скоро свидемся, встретимся, как ране. Глазик выколю, другой останется, чтобы пóсмерть помнилось бытьё ушедшее.


Теги: темная литература

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Комментарии:

Оставить комментарий
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

© Лаборатория трансцендентных исследований «Антимир»
Школа Магии Антимиров О. Бескрайневой
Оккультный интернет-проект «Антимир» — апр. 2004 г.